Он грек а она – Гречка или гречанка? С уважением к женщинам!

Гречка или гречанка? С уважением к женщинам!

Каждый из нас не раз в жизни сталкивался с этой проблемой, а как правильно образовываются существительные, обозначающие национальную принадлежность женщин?Сколько раз в вашей жизни возникали подобные каламбуры? Давайте разберемся с этим.

Запомните: грек - житель Греции, а женщина в этом случае - гречанка, и никак не гречка. Стоит заметить, что гречка (крупа) в Греции совсем не растет, и наличие гречневой каши на столе - большая диковинка.

Другой интересный пример - "индейка". Так часто обзывают женщин Индии, а также многих представителей коренных народов Америки. Не путайте, пожалуйста! Индейка - это домашняя птица,  которую в Америке принято запекать ко Дню Благодарения. Женщин же называют индианками.

Внимание:  индиец и индианка - жители Индии, а индеец и индианка - представители коренных народов Америки.
Факт одинакового названия женщин в данном случае часто объясняют открытием Америки, ведь сначала первооткрыватели во главе с Колумбом были уверены, что достигли берегов Индии.

Или вот еще один пример: турка - всем известный сосуд для приготовления кофе. Женщина же из Турции -

турчанка.

В русском языке существительные женского рода, как правило, оканчиваются на -ка (Украина - украинка), -анка (Америка -американка) или -янка (Китай - китаянка). Но как всегда есть и исключения: Франция - француженка, Англия - англичанка, Германия - немка.

Исключением является и форма русская. Русская – это форма прилагательного, а не существительного.

Интересно, но факт, многие слова относящиеся к названиям национальностей имеют и другие значения, временами совсем отличительные.  В большинстве случаев это связано с определенными видами товаров или обычаев, которыми славятся страны, о жительницах которых мы говорим.

Например:
Американец и американка - жители Америки; американка - название бильярда.
Болгарин и болгарка - жители Болгарии; болгарка - шлифовальный инструмент.
Поляк и полька - жители Польши; полька - танец.
Финн и финка - жители Финляндии; финка - нож.
Чех и чешка - жители Чехии; а чешки - обувь.

Помните, женщины всех стран оценят культуру вашей русской речи.

www.ruspeach.com

Читать онлайн "Ехал Грека" автора Токарева Виктория Самойловна - RuLit

— Взял, — сказал я.

Мика молчала.

С одной стороны, она беспокоилась о моем здоровье и хотела, чтобы я отдохнул, чтобы дольше был живым и дольше любил её. С другой стороны, я уезжал и оставлял её без себя на двадцать четыре дня, и целых двадцать четыре дня её жизнь не имела никакого смысла и была ей в тягость.

Когда я уезжал на гастроли или в отпуск, Мика погружалась в стоячую глубину времени и существовала, как утопленница. Даже хуже, потому что утопленники ничего не чувствуют, а она страдала.

Мика любила меня из года в год, — изо дня в день с неослабевающей силой, будто внутри у неё был мотор, вечный двигатель, перпетуум-мобиле, и с ним ничего не происходило.

Сколько раз я ронял этот мотор, бил его, терял, но он не ржавел, не снашивался и не разбивался. Это было какое-то самозаряжающееся устройство.

— Жаль, что ты не можешь взять отпуск, — сказал я.

Мика не ответила. Жаль мне или нет — это не меняло дела. Я все равно уеду, а она все равно останется.

— Мне грустно, — сказала Мика.

— Нет, — ответил я. — Ты счастлива. Ты не понимаешь этого.

Страдание — оборотная сторона любви и, значит, тоже входит в комплекс «счастье».

Мика тянет ко мне руки, а её руки уходят в пустоту. Она зажимает меня в кулак, а я, как песок, просачиваюсь сквозь пальцы. И есть я, и нет меня.

Я слышу сумятицу, которая происходит в ней, и мне хочется положить трубку.

— Ну, пока! — говорю я.

— Подожди! — вскрикивает Мика.

Я почти чувствую, как она хватает меня за рукав. Но когда меня хватают, мне хочется вырваться и убежать.

Я стою и изнываю от нетерпения.

— Ну пока, — вдруг соглашается Мика. — Счастливого отдыха.

Она не жалуется мне на меня, а отпускает и даже желает счастливого отдыха. Почему?

Мне хочется тут же позвонить к ней в лабораторию и выяснить: все ли в порядке с вечным двигателем, не проржавел ли он от моего эгоизма.

Я смотрю на телефон. И Мика тоже, должно быть, смотрит на телефон. Мы стоим с ней по разные концы города, как два барана на мостике горбатом, каждый со своей правдой.

О, могущество мужчины, не идущего в руки!

Телефон зазвонил.

— Скажи мне что-нибудь человеческое, — попросила Мика.

Я мгновенно успокоился. Так ведёт себя человек, проверяющий в кармане документы и деньги. Документы на месте, и он моментально о них забывает.

— Я люблю тебя, — говорю я Мике, забывая о ней.

Мика неестественно притихла.

— Ты где? — спросил я.

— Тут.

— А почему ты молчишь?

— Плачу.

Может быть, её вечный двигатель заряжается слезами…

В коридоре появился Шурочкин сын Пашка Самодеркин — человек семи лет.

— Что такое грека? — спросил Пашка.

— Какая грека? — не понял я.

— Ехал грека через реку, — объяснил Пашка.

— Это грек.

— Тогда почему не «ехал грек через реку»?

— Нескладно, — сказал я. — Тогда получится «ехал грек через рек».

Пашка подумал, потом сказал:

— Грека — это его жена. Он грек, а она грека.

— Тогда было бы «ехала грека через реку».

— А может, они наших падежей не знают. Это же греки.

Я задумался: что возразить Пашке? Пашка тоже задумался, глядя куда-то в пространство.

— Я должен равняться на Федора Фёдоровича Озмителя, — неожиданно, без всякого перехода сообщил он.

— А кто это?

— Герой-пограничник. Нас водили в Музей пограничных войск.

— А как ты собираешься равняться? — поинтересовался я.

Пашка посмотрел на меня. Потом скосил глаза в стену. Соображал.

— Не знаю, — сказал он. — Нам ещё не объяснили…

…До отправления самолёта оставалось сорок минут. Я стал в очередь и зарегистрировался.

Мой багаж состоял из одного маленького чемодана на молнии. Сдавать его я не стал, чтобы потом не ждать получения.

Когда я чего-то жду, я не могу при этом ни думать, ни читать. Я только жду, и ничего больше. Во мне накапливается кинетическая и потенциальная энергия, и мне хочется что-то совершить. Но совершить нечего. Я вынужден стоять со смирением воспитанного человека и при этом чувствовать себя, как нераскрытая консервная банка, которую поставили на мёдленный огонь.

Я зарегистрировался и отошёл вместе с чемоданом.

От аэропорта до Адлера — два часа самолётом. А до моего дома — два часа на общественном транспорте. Так что я могу считать себя на середине пути, но я ощущаю себя гораздо дальше, чем на середине.

Я полностью отторгнут от своей комнаты в Петроверигском переулке, от инструментального ансамбля, от Микиной любви. Я свободен и ощущаю свою свободу непривычно, как человек, вышедший из тюремных ворот пять минут назад.

Я поднимаюсь по лестнице на второй этаж.

Вот дверь с табличкой «Начальник аэропорта». За дверью, должно быть, сидит сорокалетний седеющий человек и думает: «Я выбился в начальники. Ну и что?»

Вот и парикмахерская. Женский зал.

А вот и парикмахерша, вернее, маникюрша. Она сидит особняком за маленьким столиком и смотрит в окно, как я во время репетиции. То ли скучает в ожидании клиента, а может, продумывает своё место в сфере обслуживания.

Маникюрша похожа на царевну-лягушку в тот момент, когда она из лягушки уже превратилась в царевну. Очевидно, что она красавица царевна, но и заметно, что недавно была лягушкой. У неё чуть удлинённый рот и чуть выпученные глаза.

Глаза у неё, как озера, в которых отражаются белые облака. Они очень светлые, просторные. Выражение лица такое, будто ей рассказали что-то интересное и просили больше никому не передавать.

Царевна-лягушка посидела, потом поднялась и пошла куда-то в недра парикмахерской.

Линия шеи и плеча у неё совершённая. Если бы она сутулилась, то линия была бы нарушена. Поэтому она ступала прямо и не просто шла, а несла свои линии и весёлую тайну своего лица.

www.rulit.me

"Ехал Грека через реку... " А как у этого Греки полное имя?

Гера.Безрукий.

ГРЕЦКИЕ ИСТОРИИ Ехал грека через реку, Видит грека - в реке рак. Сунул грека руку в реку, Рак за руку грека цап! 1. Возвратился к речке грека, Отомстить решил врагу. Обыскал с ружьем всю реку, А рак сидел на берегу. 2. Ехал грека через реку, И под ним сломался мост. Цапнул рак за руку грека, Грек его поймал за хвост. Так и жили под мостом Рак с рукой, а грек с хвостом. 3. Как-то раз решил веселый грека Возле речки друга повстречать. Оба опустили руки в реку, Рак не знал, с кого из них начать. Он уже хотел бежать с испуга, Чтоб перевести под камнем дух, Но потом пришла его подруга. С ней они куснули сразу двух. 4. Кончив грецкие щелкать орехи, Шел гречонок обследовать реки, Опускал в них худые ручонки - Рак отгрыз их до самой печонки. Но гречонок, хотя был и мал, Долго плакать не стал возле речки: Сунул ногу и рака поймал, И на печке сварил вместо гречки. 5. По берегам пустынных рек Устало брел великий грек. Не знаю, может быть со скуки, Но он придумал вымыть руки. Ему навстречу вылез рак. За руку цап, и молвил так: "Мы не допустим, чтобы греки Совали руки в наши реки". Потом не в шутку занемог, Наевшись грязи с пальцев грека, И умер бедный рак у ног Еще живого человека. 6. Ехал грека через поле, Видит грека, в поле мышь. Сунул грека руку в норку, Мышь ему сказала: "Кыш! " 7. Как-то грек, наевшись гречки, Мимо речки проходил. Очень жаль, что в этой речке Жил не рак, а крокодил. 8. Ехал грека через реку. Видит грека: рака нет. Дожидался рака грека Возле речки десять лет. 9. Юный грек бродил лесами, Все болота прочесал, И везде его кусали Те, кого он сам кусал. 10. Увидал русалку грека: Хороша красавица! Сунул грека руку в реку, А она кусается. Прыгал грека через лужи, Повторяя про себя: "А с женою жить не хуже: Если цапнет - то любя". 11. У этих раков свои причуды: Ему не скажешь: "Вылазь оттуда! " А если руку засунешь в реку, Он может цапнуть не только греку. 12. Говорят, грека рака простил И в гостях у него погостил, Долго пели они у реки, Доедая остаток руки. А потом о прекрасной любви Говорили два нежных взгляда: - Хорошо никого не ловить! - Хорошо, что кусаться не надо! 13. Ехал грек молодой, Рак его утопил, А потом под водой Грек его отлупил. 14. Ах, водица зимой холодна! Даже рыбка у дна не видна! Но, пошарив под камнем во мраке, Грек узнал, где зимуют раки. 15. За рекой на болоте диком, Ходят слухи, растет черника. Грек поехал за ней, однако Повстречал знакомого рака. Рак воскликнул: "Долой разлуку! Милый друг, протяни мне руку! Ты, наверно, устал с дороги, Протяни-ка еще и ноги Через сутки они расстались. Только кости от грека остались. Горько плакала вся округа, - Но разве жалко руки для друга? 16. Я в музее в греческом был зале, Там экскурсоводы-старики Мне одну скульптуру показали. У скульптуры не было руки. Вижу: обаятельный мужчина, Мускулы Геракла, борода, Я интересуюсь: "В чем причина? Кто испортил статую? Когда? Вероятно, варвары отбили? " Нет, - сказали, - все совсем не так: В ту эпоху все нырять любили, Ну а в речке жил огромный рак. И однажды этот самый грека, Наступая на прибрежных жаб, Разбежался, прыгнул прямо в реку. - Рак его за руку, значит, цап. Ну а скульптор вылепил скульптуру Под названьем "случай у реки" Все, как полагается, с натуры: Рак, а рядом грека без руки. Я не верю: "Все, простите, враки! Грека вижу я - но рака нет? " - Что вы, сударь, были здесь и раки. Варвары отбили, вот секрет. 17. Рак откусил Греке Палец большой самый. Пересекай реки Только вдвоем с мамой! Больно, хоть кукарекай. Руки беречь надо! Если б я был грекой, Я бы поймал гада, Нет, все идет прахом. Че

touch.otvet.mail.ru

Читать онлайн "Ехал грека [с илл.]" автора Токарева Виктория Самойловна - RuLit

Я лег и закрыл глаза. Вернее, я лежал с открытыми глазами под опущенными веками.

Сейчас начало десятого. Мика сидит у себя в лаборатории, смотрит, прищурившись, в микроскоп и жалеет себя.

Я позвоню ей, она снимет трубку и отзовется слабым, будто исплаканным голосом.

— Ты чего? — спрошу я.

— Я не спала, — скажет Мика и замолчит молчанием, исполненным достоинства.

— И напрасно, — скажу я. — Ночью надо спать.

Мы ходим вокруг да около, чтобы не говорить о главном. А главное в том, что мы не женимся.

А не женимся мы потому, что я не могу никому принадлежать дольше, чем полтора часа в сутки. Когда истекают эти полтора часа, во мне развивается что-то вроде мании нетерпения. Мне хочется вскочить и бежать, как в атаку.

Мика — единственный человек, который меня не утомляет, потому что в ней идеально выдержаны пропорции ума и глупости. Я могу быть с ней три и даже четыре часа. Но ей нужны двадцать четыре часа и ни секунды меньше. Она постоянно поругивает Вячика и как бы оттягивает меня от него, поскольку Вячик — мой друг. Она хочет, чтобы я принадлежал ей весь. И сейчас, сидя у себя в лаборатории, она бы разглядывала в микроскоп мой волос — каков он на срез: круглый или продолговатый…

— Вас к телефону, — позвала Шурочка.

Я знал, что это Мика. Когда я о ней думал, она это слышала, поскольку мысль материальна.

— Ты билет взял? — спросила Мика.

Она имела в виду билет на самолет. Самолет должен был переместить мое тело из Москвы на юг. Из весны в лето.

— Взял, — сказал я.

Мика молчала.

С одной стороны, она беспокоилась о моем здоровье и хотела, чтобы я отдохнул, чтобы дольше был живым и дольше любил ее. С другой стороны, я уезжал и оставлял ее без себя на двадцать четыре дня, и целых двадцать четыре дня ее жизнь не имела никакого смысла и была ей в тягость.

Когда я уезжал на гастроли или в отпуск, Мика погружалась в стоячую глубину времени и существовала, как утопленница. Даже хуже, потому что утопленники ничего не чувствуют, а она страдала.

Мика любила меня из года в год, изо дня в день с неослабевающей силой, будто внутри у нее был мотор, вечный двигатель, перпетуум-мобиле, и с ним ничего не происходило.

Сколько раз я ронял этот мотор, бил его, терял, но он не ржавел, не снашивался и не разбивался. Это было какое-то самозаряжающееся устройство.

— Жаль, что ты не можешь взять отпуск, — сказал я.

Мика не ответила. Жаль мне или нет, — это не меняло дела. Я все равно уеду, а она все равно останется.

— Мне грустно, — сказала Мика.

— Нет, — ответил я. — Ты счастлива. Ты не понимаешь этого.

Страдание — оборотная сторона любви и, значит, тоже входит в комплекс «счастье».

Мика тянет ко мне руки, а ее руки уходят в пустоту. Она зажимает меня в кулак, а я, как песок, просачиваюсь сквозь пальцы. И есть я, и нет меня.

Я слышу сумятицу, которая происходит в ней, и мне хочется положить трубку.

— Ну, пока! — говорю я.

— Подожди! — вскрикивает Мика.

Я почти чувствую, как она хватает меня за рукав. Но когда меня хватают, мне хочется вырваться и убежать.

Я стою и изнываю от нетерпения.

— Ну, пока, — вдруг соглашается Мика. — Счастливого отдыха!

Она не жалуется мне на меня, а отпускает и даже желает счастливого отдыха. Почему?

Мне хочется тут же позвонить к ней в лабораторию и выяснить: все ли в порядке с вечным двигателем, не проржавел ли он от моего эгоизма.

Я смотрю на телефон. И Мика тоже, должно быть, смотрит на телефон. Мы стоим с ней по разные концы города, как два барана на мостике горбатом, каждый со своей правдой.

О, могущество мужчины, не идущего в руки!

Телефон зазвонил.

— Скажи мне что-нибудь человеческое, — попросила Мика.

Я мгновенно успокоился. Так ведет себя человек, проверяющий в кармане документы и деньги. Документы на месте, и он моментально о них забывает.

— Я люблю тебя, — говорю я Мике, забывая о ней.

Мика неестественно притихла.

— Ты где? — спросил я.

— Тут.

— А почему ты молчишь?

— Плачу.

Может быть, ее вечный двигатель заряжается слезами…

В коридоре появился Шурочкин сын Пашка Самодеркин — человек семи лет.

— Что такое грека? — спросил Пашка.

— Какая грека? — не понял я.

— Ехал грека через реку, — объяснил Пашка.

— Это грек.

— Тогда почему не «ехал грек через реку»?

— Нескладно, — сказал я. — Тогда получится «ехал грек через рек».

Пашка подумал, потом сказал:

— Грека — это его жена. Он грек, а она грека.

www.rulit.me

Читать онлайн - Ехал Грека

* * *

Ночью мне приснился мой умерший отец. Он сказал странную фразу: «Отдай ботинки Петру».

Я, наверное, спросил бы у него: «Почему?» Поинтересовался бы, с какой стати я должен отдать Петру свои новые английские ботинки, но в этот момент в мою дверь постучали. Негромкий настойчивый стук будто выманил меня из сна.

Я открыл глаза, не соображая, утро сейчас, или вечер, или глубокая ночь.

– Вас к телефону, – объявила соседка Шурочка.

Шурочка подходила к каждому телефонному звонку в надежде, что звонят ей, но ей никто не звонил. И каждый раз в ее «Вас к телефону» я различал еще один грамм подтаявшей надежды.

– От меня ушла жена, – сказал в трубку Вячик.

– А который час? – спросил я.

– Восемь.

– А когда она ушла?

– Не знаю. Я проснулся, ее нет. Позвони ей, пожалуйста, и скажи: «Галя, ты сломала Вячику крылья. Он сдался. Делай с ним что хочешь, он на все согласен. Только вернись». Запомнил?

– Запомнил, – сказал я.

– Повтори, – не поверил Вячик.

– «Галя, ты сломала Вячику крылья. Он на все согласен. Только вернись».

– Ты пропустил: «Он сдался, делай с ним что хочешь».

– Это лишнее, – сказал я.

– Почему?

– «Делай с ним что хочешь» и «он на все согласен» одно и то же.

– Да? Ну, ладно, – сказал Вячик. – Ты позвони ей, потом сразу мне.

Вячик – руководитель нашего ансамбля. Он композитор. Творец. Первоисточник.

Талантливые люди бывают двух видов:

1. С чувством выхода – это творцы. Это Вячик.

2. Без чувства выхода. Это я.

Я слышу музыку, понимаю, но не могу выразить, и все остается в моей душе. Поэтому в моей душе бывает тесно и мутно.

Я положил трубку и пошел на кухню.

Шурочка стояла над кастрюлей с супом и выжидала, когда на его поверхность всплывет серая пена, чтобы тут же ее выловить и выбросить.

У Шурочки был тот тип внешности, которому идет возраст. Сейчас она была молода, а потому незначительна.

У Шурочки был муж-аспирант и сын – младший школьник. Все они жили в одной шестнадцатиметровой комнате и существовали посменно: когда отец писал диссертацию, мальчик носился по коридору, как дикий зверь в прериях. А когда он делал уроки, отец, в свою очередь, выходил в коридор, садился на сундуке возле телефона и просматривал периодику.

Я поздоровался с Шурочкой и рассказал ей свой сон.

– А отец тебя обнимал? – спросила она.

– Не помню. А какое это имеет значение?

Шурочка попробовала свой суп и некоторое время бессмысленно глядела в сторону, определяя, чего в нем не хватает.

Зазвонил телефон.

– Ну? – спросил Вячик.

– Что «ну»?

– Звонил?

– Нет.

– Понятно, – догадался Вячик.

Я деликатно промолчал.

– Она еще хуже, чем ты о ней думаешь, – сказал Вячик. – Ты даже представить себе не можешь, что это за человек. Она успокоится только тогда, когда втопчет меня в землю… Ну ладно. Извини. Я сам позвоню.

– И ты не звони, – попросил я.

– Почему?

– Ты себе цены не знаешь. Ты делаешь счастливее все человечество.

– Да, – согласился Вячик. – Но меня может сделать счастливым только она одна.

– Ну ладно, – сказал я после молчания. – Как там про крылья?

– «Ты сломала Вячику крылья. Он сдался. Делай с ним что хочешь. Он на все согласен. Только вернись», – проговорил Вячик несокращенный вариант.

Я положил трубку и набрал номер Гали.

Там долго не снимали. Наверное, Галя стояла, подбоченясь, над трезвонящим телефоном и хихикала. Потом сняла трубку и произнесла с иностранным акцентом:

– Хелло…у, – и при этом, должно быть, высокомерно посмотрела на себя в зеркало.

– Вот бросит он тебя, куда денешься? – спросил я.

– А кто это? – без иностранного акцента спросила Галя.

– Спрашиваю я. Куда ты денешься, если Вячик действительно тебя бросит?

Галя оробела. Наверное, ей показалось, что звонит кто-то важный из канцелярии Высшей Справедливости.

– Куда все, туда и я, – ответила Галя.

– Все работают. А ты работать не любишь.

– Я буду петь.

– Петь ты не умеешь.

Гале действительно все равно, что петь и как петь: сидя, лежа или стоя на руках вниз головой.

Галя молчала, должно быть, раздумывала.

– Но я больше не могу, – сказала она упавшим голосом.

– Можешь.

Я положил трубку и пошел досматривать свой сон.

За Галю и Вячика я был спокоен: сейчас они помирятся, потом опять поссорятся.

Я лег и закрыл глаза. Вернее, я лежал с открытыми глазами под опущенными веками.

Сейчас начало десятого. Мика сидит у себя в лаборатории, смотрит, прищурившись, в микроскоп и жалеет себя.

Я позвоню ей, она снимет трубку и отзовется слабым, будто исплаканным голосом.

– Ты чего? – спрошу я.

– Я не спала, – скажет Мика и замолчит молчанием, исполненным достоинства.

– И напрасно, – скажу я. – Ночью надо спать.

Мы ходим вокруг да около, чтобы не говорить о главном. А главное в том, что мы не женимся.

А не женимся мы потому, что я не могу никому принадлежать дольше чем полтора часа в сутки. Когда истекают эти полтора часа, во мне развивается что-то вроде мании нетерпения. Мне хочется вскочить и бежать, как в атаку.

Мика – единственный человек, который меня не утомляет, потому что в ней идеально выдержаны пропорции ума и глупости. Я могу быть с ней три и даже четыре часа. Но ей нужны двадцать четыре часа, и ни секунды меньше. Она постоянно поругивает Вячика и как бы оттягивает меня от него, поскольку Вячик – мой друг. Она хочет, чтобы я принадлежал ей весь. И сейчас, сидя у себя в лаборатории, она бы разглядывала в микроскоп мой волос – каков он на срез: круглый или продолговатый…

– Вас к телефону, – позвала Шурочка.

Я знал, что это Мика. Когда я о ней думал, она это слышала, поскольку мысль материальна.

– Ты билет взял? – спросила Мика.

Она имела в виду билет на самолет. Самолет должен был переместить мое тело из Москвы на юг. Из весны в лето.

– Взял, – сказал я.

Мика молчала.

С одной стороны, она беспокоилась о моем здоровье и хотела, чтобы я отдохнул, чтобы дольше был живым и дольше любил ее. С другой стороны, я уезжал и оставлял ее без себя на двадцать четыре дня, и целых двадцать четыре дня ее жизнь не имела никакого смысла и была ей в тягость.

Когда я уезжал на гастроли или в отпуск, Мика погружалась в стоячую глубину времени и существовала, как утопленница. Даже хуже, потому что утопленники ничего не чувствуют, а она страдала.

Мика любила меня из года в год, изо дня в день с неослабевающей силой, будто внутри у нее был мотор, вечный двигатель, перпетуум-мобиле, и с ним ничего не происходило.

Сколько раз я ронял этот мотор, бил его, терял, но он не ржавел, не снашивался и не разбивался. Это было какое-то самозаряжающееся устройство.

– Жаль, что ты не можешь взять отпуск, – сказал я.

Мика не ответила. Жаль мне или нет – это не меняло дела. Я все равно уеду, а она все равно останется.

– Мне грустно, – сказала Мика.

– Нет, – ответил я. – Ты счастлива. Ты не понимаешь этого. Страдание – оборотная сторона любви и, значит, тоже входит в комплекс «счастье».

Мика тянет ко мне руки, а ее руки уходят в пустоту. Она зажимает меня в кулак, а я, как песок, просачиваюсь сквозь пальцы. И есть я, и нет меня.

Я слышу сумятицу, которая происходит в ней, и мне хочется положить трубку.

– Ну, пока! – говорю я.

– Подожди! – вскрикивает Мика.

Я почти чувствую, как она хватает меня за рукав. Но когда меня хватают, мне хочется вырваться и убежать.

Я стою и изнываю от нетерпения.

– Ну пока, – вдруг соглашается Мика. – Счастливого отдыха.

Она не жалуется мне на меня, а отпускает и даже желает счастливого отдыха. Почему?

Мне хочется тут же позвонить к ней в лабораторию и выяснить: все ли в порядке с вечным двигателем, не проржавел ли он от моего эгоизма.

Я смотрю на телефон. И Мика тоже, должно быть, смотрит на телефон. Мы стоим с ней по разные концы города, как два барана на мостике горбатом, каждый со своей правдой.

О могущество мужчины, не идущего в руки!

Телефон зазвонил.

– Скажи мне что-нибудь человеческое, – попросила Мика.

Я мгновенно успокоился. Так ведет себя человек, проверяющий в кармане документы и деньги. Документы на месте, и он моментально о них забывает.

– Я люблю тебя, – говорю я Мике, забывая о ней.

Мика неестественно притихла.

– Ты где? – спросил я.

– Тут.

– А почему ты молчишь?

– Плачу.

Может быть, ее вечный двигатель заряжается слезами…

В коридоре появился Шурочкин сын Пашка Самодеркин – человек семи лет.

– Что такое грека? – спросил Пашка.

– Какая грека? – не понял я.

– Ехал грека через реку, – объяснил Пашка.

– Это грек.

– Тогда почему не «ехал грек через реку»?

– Нескладно, – сказал я. – Тогда получится «ехал грек через рек».

Пашка подумал, потом сказал:

– Грека – это его жена. Он грек, а она грека.

– Тогда было бы «ехала грека через реку».

– А может, они наших падежей не знают. Это же греки.

Я задумался: что возразить Пашке? Пашка тоже задумался, глядя куда-то в пространство.

– Я должен равняться на Федора Федоровича Озмителя, – неожиданно, без всякого перехода сообщил он.

– А кто это?

– Герой-пограничник. Нас водили в Музей пограничных войск.

– А как ты собираешься равняться? – поинтересовался я.

Пашка посмотрел на меня. Потом скосил глаза в стену. Соображал.

– Не знаю, – сказал он. – Нам еще не объяснили…

…До отправления самолета оставалось сорок минут. Я стал в очередь и зарегистрировался.

Мой багаж состоял из одного маленького чемодана на молнии. Сдавать его я не стал, чтобы потом не ждать получения.

Когда я чего-то жду, я не могу при этом ни думать, ни читать. Я только жду, и ничего больше. Во мне накапливается кинетическая и потенциальная энергия, и мне хочется что-то совершить. Но совершить нечего. Я вынужден стоять со смирением воспитанного человека и при этом чувствовать себя, как нераскрытая консервная банка, которую поставили на медленный огонь.

Я зарегистрировался и отошел вместе с чемоданом.

От аэропорта до Адлера – два часа самолетом. А до моего дома – два часа на общественном транспорте. Так что я могу считать себя на середине пути, но я ощущаю себя гораздо дальше, чем на середине.

Я полностью отторгнут от своей комнаты в Петроверигском переулке, от инструментального ансамбля, от Микиной любви. Я свободен и ощущаю свою свободу непривычно, как человек, вышедший из тюремных ворот пять минут назад.

Я поднимаюсь по лестнице на второй этаж.

Вот дверь с табличкой «Начальник аэропорта». За дверью, должно быть, сидит сорокалетний седеющий человек и думает: «Я выбился в начальники. Ну и что?»

Вот и парикмахерская. Женский зал.

А вот и парикмахерша, вернее, маникюрша. Она сидит особняком за маленьким столиком и смотрит в окно, как я во время репетиции. То ли скучает в ожидании клиента, а может, продумывает свое место в сфере обслуживания.

Маникюрша похожа на царевну-лягушку в тот момент, когда она из лягушки уже превратилась в царевну. Очевидно, что она красавица царевна, но и заметно, что недавно была лягушкой. У нее чуть удлиненный рот и чуть выпученные глаза.

Глаза у нее как озера, в которых отражаются белые облака. Они очень светлые, просторные. Выражение лица такое, будто ей рассказали что-то интересное и просили больше никому не передавать.

Царевна-лягушка посидела, потом поднялась и пошла куда-то в недра парикмахерской.

Линии шеи и плеча у нее совершенные. Если бы она сутулилась, то линии были бы нарушены. Поэтому она ступала прямо и не просто шла, а несла свои линии и веселую тайну своего лица.

Царевна-лягушка вернулась с кувшином горячей воды и несколько раз посмотрела в мою сторону.

– Что вы хотите? – спросила она.

– Маникюр.

– Садитесь, – пригласила она, не удивившись.

Может быть, невозмутимость – это ее юмор. А может быть, все знакомятся с ней подобным образом: не я один такой умный.

Я вошел и сел напротив.

Она протянула мне раскрытую ладонь, и я вложил туда свою руку. Я дал ей лапу, как собака, и так же посмотрел в глаза. Она не приняла мой взгляд. Не взяла меня в собаки и не пошла в хозяйки. Холодно спросила:

– Лаком будете покрывать?

– Конечно.

– Бесцветный?

– А какой модно?

– Красный. Как при нэпе.

– Значит, красный.

Я думал, она спросит: «Зачем вам крашеные ногти?» С этого вопроса началась бы наша беседа. Она началась бы сегодня, а окончилась лет через пятьдесят. Но царевна-лягушка ни о чем меня не спрашивала. Молча плеснула воду из кувшина в пластмассовую чашечку. Насыпала туда порошок, взбила пену. Потом с деловым видом сунула мою руку в горячую воду. Достала мизинец и стала состригать то, что казалось ей лишним.

Мика сильна своей зависимостью от моей жизни. А эта сильна своей независимостью. Через десять минут поднимет на меня небесные глаза и скажет: «Вы свободны». И хоть ты тут умри.

Из репродуктора доносилась песня про Стеньку Разина, как он плыл из-за острова на стрежень. Голос у певца был могучий, супермужской – должно быть, певец ассоциировал себя с самим Степаном Разиным.

Царевна-лягушка перебирала в руках мои пальцы, склонив голову. Волосы у нее не темные и не светлые – серенькие, как перья у жаворонка. Кстати, я никогда не держал в руках жаворонка и не видел, какие у него перья.

– Некрасиво персиянку топить, – сказал я.

Царевна-лягушка отвлеклась от моего указательного пальца и подняла свои глаза под высокими бровями.

– Почему некрасиво?

– Ну, представьте себе: у нее папа – перс, князь. Она у него единственная дочка. Пришел посторонний человек, увел из родительского дома, посадил в лодку, набитую невоспитанными разбойниками. И вместо того чтобы защитить, взял и выкинул за борт. В набежавшую волну.

– Глупости, – сказала царевна-лягушка. – Здесь дело не в персиянке, а в народно-освободительном движении. Общее дело должно быть выше личных интересов.

– И вам ее не жалко?

– Так вообще вопрос не стоит.

Она отвинтила крышку от темной бутылочки и макнула туда кисточку.

Я ждал, что будет дальше.

Царевна-лягушка виртуозно провела кисточкой по всем десяти моим пальцам. Ногти получились яркие, блестящие, как леденцы.

Я сидел, протянув к ней руки с растопыренными пальцами, и в этот момент между нами проскочила искра – та самая, которая проскакивает между двумя грозовыми тучами, когда они близко подходят друг к другу. Та самая, от которой сверкает молния, гремит гром, на землю проливается дождь и из земли выбивается тонкий зеленый росток.

– А зачем вам крашеные ногти? – дрогнувшим голосом спросила царевна-лягушка.

Мне захотелось протянуть руки еще на десять сантиметров и положить их на совершенные линии шеи и плеча.

– Ведь на Западе делают маникюр, – ответил я тоже дрогнувшим голосом.

– На Западе и губы красят. Мы же с вами не на Западе.

Я сглотнул, чтобы проглотить волнение. Отвел глаза с ее лица на свои повисшие в пространстве руки. Соскользнул глазами от ногтей к запястью. Застрял взглядом на часах.

Если аэропорт работает по расписанию, то мой самолет ушел три минуты назад. А если здесь опаздывают так же, как и везде, если вдруг решили перед отлетом покрепче привернуть нужную гайку, то я успею.

Я мгновенно запер в себе все чувства, будто повернул ключ на два оборота. Оставил только собранность и ощущение цели.

В течение трех секунд я расплатился с царевной-лягушкой, при этом у меня смазался неподсохший лак.

На исходе семьдесят пятой секунды я уже бежал по летному полю, а за мной гнались и меня ловили двое людей в служебных фуражках. Я вырывался и пытался объясниться, но не словами, а жестами. Они меня урезонивали – не жестами, а словами.

Кончилось все это тем, что трап отошел и мой самолет поехал на взлетную полосу. Я мог бы догнать его и, ухватившись за хвост, долететь до Адлера по открытому воздуху. Встречный ветер обдувал бы мои ноги и оттягивал волосы со лба. Я еще мог бы догнать, но меня не пускали эти двое дисциплинированных товарищей.

Когда я вижу свой улетающий самолет или уходящего от меня человека – кажется, что это последний самолет и последний человек в моей жизни. Так было и сейчас. Я сел на свой чемодан прямо посреди поля и уронил голову на руки.

Один из служителей порядка посмотрел на мои ногти и сказал:

– Подите к начальнику аэропорта, вам обменяют билет.

– Через двадцать минут пойдет дополнительный рейс на Адлер, – сказал другой. – Пока он будет бегать, опять он опоздает.

Альтруизм – это разновидность эгоизма. Делая добро ближнему, человек упивается своим благородством. Если и не упивается, то, во всяком случае, доволен.

– Пойдемте с нами, – позвал тот, что был постарше. – Мы вас посадим…

Мои новые знакомые были из породы эгоистов-альтруистов. А скорее всего они чередовали в себе черствость с благородством, принципиальность с беспринципностью. Я редко встречал только хамов или только благородных. Человек, как правило, чередует в себе состояния. Для общего психологического баланса.

– А зачем вы ногти красите? – спросил тот, что помоложе.

Я вспомнил про маникюр, а заодно и про маникюршу. За эти несколько минут я успел ее забыть. Самолеты – ушедший и предстоящий – полностью вытеснили из меня хрупкое чувство.

Влюбленности похожи на сорванные цветы и на падающие звезды. Они так же украшают жизнь и так же быстро гибнут.

Каждый смертен, но человечество бессмертно. Это бессмертие обеспечивает любовь.

Я забыл царевну-лягушку, но оттого, что я был влюблен, я как бы прикоснулся к бессмертию и стал немножечко моложе.

Самолет взвыл, потом стал набирать отчаяние внутри себя. Это отчаяние погнало самолет по взлетной полосе. Он все сильнее мчался и все сильнее неистовствовал, доводя звук до какого-то невероятного бесовского напряжения. И когда уже невозможно было вынести, самолет вдруг оторвался от земли и успокоился. Повис в воздухе.

Люди удрученно молчали. Они были заключены в капсулу самолета, от них ничего не зависело, и они ни в чем не были уверены.

Я заметил, что в поезде на отправление не обращают внимания и сразу же после отхода начинают есть крутые яйца и копченую колбасу. В самолете совсем по-другому. Человеку несвойственно отрываться от земли, он чувствует неестественность своего положения и недоверие к самолету.

Против меня сидел мальчик лет шестнадцати. Он был красивый и серьезный, и хотелось говорить ему «вы». Рядом – его папа. Мы с ним примерно ровесники, но выглядим по-разному: папа выглядит респектабельно, соответственно своему возрасту и общественному положению. Он соответствует, а я нет. Я уставший, без мальчишеской романтики и без взрослых обязательств.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст читать здесь

lib.rin.ru

Греческая внешность мужчин - каковы типичные греки?

Сегодняшняя статья в основном для женщин, и сейчас вы поймете, почему.  О том, как выглядели греки в древности, мы с вами уже знаем, а вот греческая внешность современных мужчин требует наглядного представления. Тем более, что материала предостаточно – красивых и мужественных греков хватает в любой возрастной категории!

Самые красивые греки

Все слышали про греческий профиль, греческий нос… А какова же на самом деле внешность типичного грека, и существует ли во внешнем виде греков какой-то стандарт? Давайте посмотрим на примерах самых обаятельных и привлекательных мужчин греческого кино и телевидения. Получится ли у вас составить какой-то сборный портрет типичного грека, ведь все лица очень разные?

Начнем со старой гвардии греческих кинематографических красавцев:

Никос Куркулос — Νίκος Κούρκουλος (1934 — 2007): замечательный греческий актер и руководитель Национального Театра Греции.

Греческий актер Никос Куркулос

Димитрис Папамихаил — Δημήτρης Παπαμιχαήλ (1934 — 2004): один из самых известных греческих актеров 20-го века. Был женат на известной актрисе Алики Вуюклаки.

Димитрис Папамихаил

Яннис Воглис — Γιάννης Βόγλης (род. 1937) – известный греческий актер. Я писала о нем в статье о фильме «Девочки под солнцем».

Яннис Воглис

А теперь помоложе:

Отонас Метаксас  Όθωνας Μεταξάς (род. 1976) — актер и музыкант. Играет в афинских театрах, снимался в телесериалах и кино.

Отонас Метаксас

В ролике Отонас исполняет греческую народную песню:

Мемос Бегнис — Μέμος Μπεγνής (род. 1974) – греческий актер и музыкант.

Мемос Бегнис

Фанасис Эвфимиадис — Θανάσης Ευθυμιάδης (род. 1967) – греческий актер, сыгравший во множестве сериалов.

Фанасис Эвфимиадис

Теохарис Иоаннидис — Θεοχάρης Ιωαννίδης (род. 1984) – греческий актер, поработал и моделью.

Теохарис Иоаннидис

Одиссеас Папаспильопулос — Οδυσσέας Παπασπηλιόπουλος (род. 1979) – греческий актер театра и кино. Внешность не модельная, но море обаяния и таланта! Вы можете его помнить по фильму «Щепотка перца».

Одиссеас Папаспильопулос

Панайотис Буюрис — Παναγιώτης Μπουγιούρης (род. 1976) – греческий актер театра и кино, снялся во многих телесериалах.

Панайотис Буюрис

Христофорос Папакальятис — Χριστόφορος Παπακαλιάτης (род. 1975) – греческий актер, режиссер и писатель. Я писала об одном из его фильмов «Если…».

Христофорос Папакалиатис

Патрикиос Костис — Πατρίκιος Κωστής (род. 1980) – греческий актер театра и кино.

Патрикиос Костис

Яннис Цимицелис  — Γιάννης Τσιμιτσέλης (род. 1981) – актер театра и кино, сыграл немало ролей в телесериалах.

Яннис Цимицелис

Димитрис Влахос — Δημήτρης Βλάχος: греческий актер, в прошлом профессиональный спортсмен-легкоатлет. Сейчас с друзьями открыл гимнастический зал OAKA BOX.

Димитрис Влахос

Сократис Алафузос — Σωκράτης Αλαφούζος: греческий актер театра и кино.

Сократис Алафузос

Йоргос Карамихос — Γιώργος Καραμίχος (род. 1974) – греческий актер, снявшийся во многих сериалах.

Йоргос Карамихос

Никос Анадиотис — Νίκος Αναδιώτης (род. 1983) – греческий актер и телеведущий. В прошлом – легкоатлет, учился на физиотерапевта, работал моделью.

Никос Анадиотис

Мариос Иордану — Μάριος Ιορδάνου: греческий актер, режиссер и сценарист.

Мариос Иордану

Владимирос Кириакидис — Βλαδίμηρος Κυριακίδης: греческий актер театра и кино. Дебютировал в голливудской картине «Summer Lovers» с Дэрил Ханна.

Владимирос Кириакидис

Димос Анастасиадис — Δήμος Αναστασιάδης (род. 1985) – греческий композитор, певец и актер. Написала, что певцов не будет, но у Димоса такой классический греческий профиль, что не упомянуть его не могла!

Димос Анастасиадис

Дуэт Димоса с Михалисом из Stavento — увидите небольшой образчик греческого рэпа. 🙂 Песня называется «Прыжок в бездну», клип мне очень понравился.

Димитрис Александру -Δημήτρης Αλεξάνδρου: бывший электрик и бодибилдер, сейчас – модель и телеведущий.

Димитрис Александру

Яннис Станкоглу — Γιάννης Στανκογλου: греческий артист театра и кино.

Яннис Станкоглу

Андреас Георгиу — Ανδρέας Γεωργίου (род.1982) – греко-кипрский актер, режиссер, сценарист. Играет одну из главных ролей в сериале «Бруско» («Терпкий вкус любви»).

Андреас Георгиу

Тодорис Аферидис — Θοδωρής Αθερίδης (род. 1965) — греческий актер и режиссер. Писала о нем в статье о фильме «Из-за любви».

Тодорис Аферидис

 

Крестьянин, покоривший греческий шоу-бизнес, но ему не поддавшийся

Стафис Стивактакис

Стафис Стивактакис — Στάθης Στιβακτάκης. Критянин, животновод и пасечник, был замечен на демонстрации критских крестьян у парламента Греции в конце прошлого года. Синеглазый 25-летний красавец-шатен так впечатлил журналистов, что в момент стал известен всей Греции. Его приглашали  в телевизионные передачи, брали интервью, предлагали стать моделью. Но как истинный критянин, Стафис сказал, что он будет жить у себя в горах, а известность, конечно, хороша, но утомительна.

Стафис со товарищи

А вот эту песню в одной из телепередач Стафису посвятили его дяди-музыканты, поет и играет на лире Йоргис Стивактакис, лауто — Христос Стивактакис:

Итак, друзья и подруги, надеюсь, что вы немного «пополоскали глаз», глядя на симпатичных греков. Конечно, красота — понятие абсолютно субъективное, и когда в глазах не отражается мысль и душа, правильные черты лица не трогают.

Напишите, пожалуста, кто из греческих мужчин этой подборки вам понравился больше всего? Изменилось ли хоть немного ваше представление о том, какая внешность у греков? И как вам представляется самый типичный грек? Буду рада узнать ваше мнение!

Ещё интересные статьи:
Елена Метелева

elramd.com

Отправить ответ

avatar
  Подписаться  
Уведомление о